Митрофан Васильевич стрельнул очками, и швейцар понял: как-то особенно мотнул головою и протянул руку для пожатия.

"Хам!"- с ненавистью подумал Митрофан Васильевич и крепко пожал руку, прямую и твердую, как доска.

- Пойдем ко мне,- позвал швейцар.

- Зачем же?.. Мне только...

Но швейцар уже повернул к своей каморке, и Митрофан Васильевич, поскрипывая зубами, покорно последовал за ним. "Поверил! Сразу поверил! Мерзавец!"

В каморке было тесно, стоял один стул, и швейцар спокойно занял его.

"Хам! хам! Даже сесть не предлагает",- с тоской думал Митрофан Васильевич, хоть в обычном состоянии сидеть не только в чужой швейцарской, но и в собственной кухне считал ниже своего достоинства.

"Хам!"- повторил он и добродушно спросил:

- Холостой?

Но швейцар не счел нужным ответить. Окинув учителя с ног до головы равнодушно-нахальным взглядом, равнодушно помолчал и спросил:

- Тут тоже третьего дня один из ваших был. Блондинчик с усами. Знаете?

- Как же, знаю. Этакий... блондин.

- А много, должно быть, вашего брата шатается,- равнодушно заметил швейцар.

- Послушайте,- возмутился Митрофан Васильевич.- Я вовсе не желаю. Мне нужно...

Но швейцар не обратил внимания и продолжал:

- А жалованья вам много идет? Блондинчик сказывал, пятьдесят. Маловато.

- Двести,- соврал Митрофан Васильевич и с злорадством увидел на лице швейцара выражение восторга. "То-то, голубчик",- подумал он.

- Ну? Двести. Это я понимаю. Папироску не желаете? Митрофан Васильевич с благодарностью принял из пальцев швейцара папиросу и с тоской вспомнил о своем японском ящичке с папиросами, о кабинете, о синих милых тетрадках. Тошнило. Табак был едкий, вонючий, шпионский. Тошнило.

- А бьют вас часто?

- Послушайте...

- Блондинчик сказывал, что его ни разу не били. Да поди врет. Как можно, чтобы не били. Но ежели редко и с осторожностью, чтобы без членовредительства, так оно ничего. Деньги не малые. Верно, ваше благородие?