— Да, — сказал я. — Теперь они куда-то к первой посадке ходят.

— Хоть бы если их для нашей России поставляют, хоть бы затачивали их на нашу веру, русскую. Этот еврей, Иисус Христос, же откуда — из Израиля. Вот так. Вот была же славянская вера раньше — бог леса, бог реки. А теперь, смотри, что тут, что в Москве — церкви, как заправки, растут на каждом углу.

Кила пересчитал сигареты в пачке, достал новую, закрывшись от ветра, чиркнул спичкой. Он потихоньку остыл и успокоился.

— Слышь, прикол хочешь? Яндушка старая в сентябре померла… Ну Мария Егоровна — за Полуниными, напротив жила. Померла, от нее тоже робот остался, а родня — с Владимира, что ли, откуда-то приезжали и забыли его. Не забрали. Знаешь, где теперь он? Мужики говорят — ушел в Красные Дорки, где монастырь, и короче, теперь его попы взяли к себе звонарем. Славка Мордвин мне тогда, главное, говорит: «Бесхозный арбайтер. Я еще недельку погляжу и себе его возьму». Не успел. Теперь звонарь у попов и двор им подметает.

Стало совсем темно. Осокоря вдоль ручья гнулись от ветра и стучали ветками, отсыревшие ноги стыли в сапогах.

— Ладно, сосед, пойду. Потрещали, и хватит. Я у тебя что спросить хотел — полтинничком выручи. Или соточку дай, вместе выпьем. До Ляпилиных мигом туда и обратно сгончу.

— Нет, Жень. Спокойной ночи.

— Сосед, правда, выручай. Мне на бирже труда в понедельник пособие дадут. Отдам. Дай хоть пива тогда.

— Тук-тук! — сказал отец Василий, отворив мою дверь и заходя. — Хозяева дома? Волки тебя тут еще не съели?

Он нагнулся расшнуровать ботинки, и его голос зазвучал глухо:

— Да… мне бы, честно говоря, жутковато было жить вот так, на отшибе.

Я поздоровался с отцом Василием за руку, пригласил его попить со мной чайку, жареной картошки предложил, от которой он отказался. Спросил, где он оставил свою машину (у него был старенький фольксваген «Бора»). Оказалось, что он даже на нашу улицу заезжать не стал, оставил на асфальте, а то кто его знает — пролазные у нас тут лужи или непролазные. Потом я немного рассказал о строительстве терраски, пожаловался на то, что вся вагонка сырая — хоть выжимай. А другой поблизости и не купишь.