— А когда сдали его, вам хоть сколько-нибудь заплатили за сломанного?

— Чуток. Мать же его Серене сдала, а не через магазин.

Стёпа сменил рабочую куртку на выходную и протопал мимо нас. Я уже подумал, что молча пройдет, но зря подумал.

— Я иду на службу. Денег ему на пьянство не давай, — предупредил, запирая калитку, Стёпа и тут же пропал за забором.

Кила заозирался — искал, чем швырнуть вдогонку.

— Пидор гнутый! Людей учить. Иди, молись, падла, своему еврейскому Богу. В рай, падла, попадешь для роботов. Ага, в рай.

Кила раскипятился, трогал бритую щеку, беспокойно переступал ногами и вытягивал вперед голову, будто его душил воротник.

— Я их, сука, ненавижу, этих арбайтеров. Расплодили, теперь живи. Поживи. Советами задолбают. Роботы тупые.

— А твой тоже молился? — спросил я.

Краткий период их с матерью обладания арбайтером ускользнул прошлым летом от моего внимания. Его мать, тетя Шура, как проводила дни на огороде, согнувшись под острым углом к земле и дергая осот твердыми пальцами, так и проводит. Она со смущенным видом, хватаясь за концы платка, отказывалась, даже когда я предлагал ей своего Стёпу в помощь. «Ой-ой, куда. Своих делов, поди… И не надо, и ни в коем случае. Сам-то не успеваешь себе все сделать без жены. У меня вон свой дурак — анбайтер тоже. Нашего угробил за так, теперь пусть сам и работает». Но Женьку можно было видеть в огороде только раза два за сезон — с баллоном для опрыскивания жуков. Жуков он травил с удовольствием и не доверял это дело никому.

— Колорад откуда к нам пришел? Это пиндосы вонючие нам и их, и арбайтеров расплодили. Я пиндосов, тварей, тоже ненавижу. Сами тупые, как арбайтеры. Шварценеггеры. Ниггеры, короче.

— Слышь, а твой-то тоже молился?

— Конечно, молился. Это у них поветрие такое мгновенное. Через два дня уже пошел. С этим, с полунинским арбайтером, поговорил чего-то и уже — бах, молится. Они тогда себе крестильню в ручье соорудили. Весь берег истоптали. Потом их разогнали оттуда.