Олимпий, вернее, отец Олимпий, подошел к берегу речки и освятил воду, а потом смотрел на течение. «Теперь, представляешь, весь день святая вода будет течь тут у нас, — сказал он. — Смотри, даже рыбы плавают!» Сквозь солнечную воду действительно были видны стайки мальков. Было очень тихо, по-осеннему тихо, спокойно, только речная трава шевелилась. Дима почувствовал, что его сегодня точно торкнет, что он сможет закричать, заплакать или сделать что-то вроде этого. И еще он подумал, что этот добрый Олимпий — удивительно подходящий человек, чтобы спасать вот таких, застрявших между жизнью и нежизнью.

Но, к сожалению, опять не вышло. Сначала сбивали с толку слова мертвого языка, потом отвлекло бодрящее погружение в речку, переодевание, потом нужно было говорить то, в чем Дима не до конца был уверен, троекратно плевать, вернее, произносить «Фу, тьфу!» в сторону запада. А потом батюшка запечатал остриженный клок Диминых волос в воск, скатал из него шарик, размахнулся и бросил в речку. Мальки кинулись то ли к шарику, то ли прочь от него, воск пошел на дно, и все кончилось. Нужно было собираться и уходить, чтобы завершить обряд наверху, в церкви.

Дима продержался еще два дня, тоскуя, твердя молитвы и безвыходно сидя в доме. Как ему было велено, он отстоял службу в субботу, рассматривая иконы на стенах, причастился в воскресенье, но церковный кагор сделал свое дело. Дима опять закувыркался.

Когда выпал снег, Дима был еще в деревне, у него так и не вышло доехать до Москвы. Один раз, проснувшись в середине ночи на полу рядом с холодной печью, с трудом перебравшись на кровать, он попробовал вообразить себе трезвую жизнь. «Хорошо бы так, конечно, — думал он. — Но а вот как быть, если вдруг во Францию опять пригласят? Нельзя будет купить с женой бутылку вина и бежать бегом по улице в свою гостиницу, держась за руки, как будто обоим по двадцать лет?»