Ты смущаешься и пугаешься, - это так; но ты не испытываешь отвращения, - а это главное. Я же, со своей стороны, не тороплю тебя; я даже ни разу не попросил тебя раздеться донага и довольствуюсь тем, что любуюсь твоим тонким, по-девичьи молочным торсом. От моих ласк тебе страшно и стыдно, что ж, это нормально, говорю себе я. Норманн был таким же, говорю себе я, мой бедный Норманн был похож на тебя, когда я подобрал его на шатком мостике через Рио-Фаната. У него было такое же выражение глаз и такая же манера чуть напрягать спину, боясь отстраниться от моих целующих губ, боясь обидеть меня. Я не торопил его, не тороплю и тебя. И ночь за ночью твои губы становятся мягче, твои руки - любопытнее, а вздохи - прерывистее и глубже. Когда первый раз ты испытал рядом со мной эрекцию, ты отскочил и внезапно горько расплакался. Я ненавижу тех, кто виноват в этих твоих слезах. Я научу тебя любить твое тело так же сильно, как ты любишь свою запуганную душу. Я могу это сделать.

Я хороший любовник, - думаю, тебе не на что пожаловаться.

Я слышу голос Маделейн во дворе, потом твой, ты ей отвечаешь что-то тихо-тихо. Дурачок, я все равно не подслушиваю. Но то, что ты понизил голос, есть знак: ты говоришь вещи, которые мне бы не понравились. Сукин ты сын, неблагодарная любимая тварь. Именно сейчас я ощущаю такую сильную любовь к тебе, что боль в груди мешает мне дышать. Сукин ты сын, неблагодарная тварь.

Я иду за второй чашкой кофе. Пинаю ногой диван. Разбить бы к черту эту кофеварку.

Из окна кухни вас хорошо видно - если приподнять штору. Я не приподнимаю штору, - голоса отсюда тоже слышны лучше, чем из гостиной; мне этого достаточно. У вас идет перепалка, я злорадно внимаю тому, как ты честишь Маделейн на чем свет стоит. И тут вдруг она начинает плакать. В тот же момент боль в пальце заставляет меня зашипеть, - дрогнула рука, и кофе выплеснулся наружу.

Я осторожно ставлю чашку на стол и сжимаю правую руку в кулак, пытаясь унять дрожь в пальцах.