В результате мы слились в ее сознании в одно, и теперь меня преследует мысль о том, что Елена попытается выйти за рамки нас обоих. Почему-то я уверен, что он должен жить на другом конце города - иначе, кажется мне, зазор между ее нынешней жизнью и ее дымчатым, грустным адюльтером будет недостаточно велик, освобождение не придет. Этот третий мужчина представляется мне слабым, грустным, упаднически прекрасным, - чем-то вроде падшего ангела. Дом его кажется мне пасмурным, пальцы - тонкими. Я пытаюсь вообразить его глаза это глаза спаниеля. Он грустен, потому что он незнаком с Еленой. У него нет Елены, Елена не изменяет нам. О нет.

Ты продолжаешь говорить, а Елена продолжает кивать, а я продолжаю думать о том, что ты и я для нее - некое одно, и эта мысль вызывает у меня легкую тошноту, особенно когда я смотрю на крошечный шрам на ее затылке, особенно когда я вспоминаю некую угловатую линию ее тела, особенно когда она говорит "о-о...", как зверюшка из западного мультика. Особенно когда я смотрю на тебя.

Я смотрю на тебя и мешаю чай, и понимаю, что мешаю его уже минут пять, и что давно бы пора раствориться и стакану, и подстаканнику. Но прекратить вращательное движение ложечкой я не могу, мне внезапно кажется, что одно оно и постоянно, что кроме вот этого покачивания блестящего предмета внутри блестящего стакана ничего надежного и предсказуемого нет ни в моей жизни, ни в твоей. Я загипнотизирован собственным движением. Мне кажется, что пока ритмика его не нарушена, я могу видеть подлинную суть вещей, - и вот я вижу ее. Нас двое в этой комнате - она и мы. Ты очень давно все знаешь, и я, оказывается, очень давно все знаю, и Елена знает, что каждый из нас знает все, и на самом деле мы с тобой любим друг друга гораздо больше, чем каждый из нас любит Елену, - но этого-то мы и не знаем, по крайней мере, я не знаю, не знал до сегодняшнего вечера, до магии, созданной качанием чайной ложечки. И все это так серо, и печально, и горько, что на мгновение я ощущаю слезы в мешках нижних век.