Я не хочу больше любить Елену, я не хочу больше любить тебя, я не хочу больше, чтобы нас было трое, - я хочу наружу. Я хочу, чтобы было холодно, и темно, и пусто, а не этот чай и эта комната. Я хочу женщину, у которой не будет никого третьего по ту сторону моста. Я хочу умереть.

Все это время Елена поворачивается ко мне. Медленно, медленно меняется контур, доступный моему взгляду - выпуклости губ становятся объемнее, глубже впадина щеки, менее остр верхний угол прически, зрачок, как луна, обретает ширину в повороте. Я, наверное, кручу ложкой с бешенной скоростью, или Елена поворачивается ко мне медленно, как если бы мое дуло было приставлено к ее затылку. В таком же растянутом во времени повороте ко мне находишься и ты, и взгляды ваши удивлены, и даже испуганы, мне очень мешает какой-то звук, это я кричу. Мне очень мешает какой-то предмет - это японская палочка в Елениных волосах; мне очень мешают какие-то ощущения в правой щеке - это Еленины ногти, пытающиеся отодрать меня от ее тела; мне очень мешает боль в правой руке - это ты заламываешь мне ее за спину, ты хочешь, чтобы я отпустил Елену. Я поворачиваюсь к тебе, и оказывается, что в этот момент у нас с тобой одинаковые глаза. Ты выпускаешь мою руку, и ногти Елены отрываются от моей щеки и от моего плеча, и ты удерживаешь ее руки у нее за головой, между креслом и ковром, а я только вижу, как твоя ладонь опускается на ее скулу и из ее носа тоненькой струйкой бежит очень красная кровь, а я легко, как во сне или в веселом бреду, одним пальцем сдергиваю брюки с худеньких бедер и рычанием, как собака, реагирую на тонкий, слабый, дурманящий, пряный запах ee паха. Я ненавижу ее всем своим телом, ненавижу до последнего толчка, и потом, держа ее, вырывающуюся, для тебя, я ловлю твой взгляд и понимаю, что сейчас мы с тобой так дороги друг другу, как никто; как никто и никогда.