"Водочки?" - оскалился Гольц. "А чаю нет? - потянулся к чайнику Рябов. "Ой, я сейчас поставлю!" - опередила его жест мать, счастливая тем, что может покинуть стол и террасу. "Да что вы, Софья Аркадьевна, я сам!" - вскочил Рябов. Раздался треск, и майор с Гольцем затряслись над тарелками с копчушкой. Знаменитые кожаные шорты Рябова, которые он привез из Германии, были ободраны наискосок. И, словно продолжая ту же линию, светлая полоска крови расплывалась по его загорелой ляжке. "Не серчай, тезка...- утирал слезы Борис Николаевич,мы тут случайно новый клей размазали. Стратегический! Сиамских улиток видел? Неразлучные! А космические сандалетки?" Мать, вернувшись на шум, только теперь заметила свои сандалетки на потолке. "Ну, это ты, Борис, переборщил...сказала она недовольным голосом.- Как дитя малое. Лучше бы себе глотку заклеил, меньше бы отравы проходило..." И, хлопнув дверью, она ушла в комнату. Рябов принял из рук майора граненый стакан с водкой, зачем-то обернулся, посмотрев в темный сад, и, не дожидаясь остальных, залпом выпил. "Будете полуночничать?" - спросил он незнакомым Марку голосом и, хлопнув Гольца по плечу, захрустел гравием в обход дома, к своей комнате. Борис Николаевич и Гольц все еще беззвучно давились смехом. Майор оттирал слезы рукавом рубахи. Лицо его было багровым. "Слушай, химик, а Рябов, по-твоему, не еврей? С таким-то рубильником, как у него?.." И, взяв короткий аккорд, майор, оскалясь на Гольца, запел свою любимую: "Говорят, что главный жид в мавзолее том лежит! Евреи, евреи, кругом одни евреи..." "Мавр,- повернулся он к Марку,- ты у нас пятьдесят на пятьдесят, полтинник! Ну-ка, давай раздави стопаря! - Он плеснул в эмалированную кружку водки.- Посмотрим, в какую половину она у тебя просочится..." Мать, вернувшись с чайником, бросилась к столу, расплескивая кипяток.