хочет знать - обрезан ли ты?" "Фу, Борис! - отвернулась мать.- Как тебе не стыдно! Всегда придумаешь что-нибудь..." "Может, покажешь?" - заржал майор. Гольц полез в карман широких холщовых брюк, и Борис Николаевич, продолжая давиться смехом, ткнул мать локтем в бок: "Он у нас без комплексов!" Гольц даже привстал, возясь с карманом. Наконец он просиял и вытащил на свет большой тюбик зубной пасты, в толстой полиэтиленовой упаковке. "Как обещано,- сказал он,- только осторожно. Зазеваешься - пальцы склеит". Борис Николаевич взял тюбик и поднес к свету. "Тот самый? БФ-2000? А чего без этикетки?" Гольц закурил, оторвав фильтр у сигареты, и, выпустив дым, объяснил: "До сих пор засекречен. Зверский клей. Чего хочешь с чем хочешь сварит. Десять секунд- и с мясом не оторвешь. Хочешь, проверим?"
Откуда-то издалека ветер принес обрывки музыки и смех. Мать пошла за второй бутылкой водки. Когда она вернулась, ее московские босоножки красовались над столом, приклеенные Борисом Николаевичем к дощатому потолку. На пустой тарелке две виноградные улитки, склеенные боками, высовывали рожки. Хлопнула дверь машины у поворота в переулок. "Наш пижон идет,- сказал майор,француз! Давай Рябову зад приклеим?" Гольц испуганно сверкнул глазами из-под очков и, быстро отвинтив конус тюбика, выдавил длинную прозрачную соплю на деревянную лавку. Рябов, приятель отца, критик из недавно закрытого журнала, снимал у них дальнюю комнату с отдельным входом. Он появился из тьмы улыбаясь, прижимая к груди стопку книг.- "Это тебе",- протянул он Марку обернутую в газету книгу. Марк вспыхнул от радости - это была та самая, давно обещанная книга, которую невозможно было достать в библиотеке даже в Москве. "На две недели,- сказал Рябов, усаживаясь на свободное место,- из литфондовской библиотеки..." Марк, отодвинув банку с молоком, в которой уже плавала, вздрагивая, золотистая совка, открыл книгу.