Из распахнутой настежь кухонной двери лился
грязно-желтый свет. Подтаскивая шланг, Марк увидел, как из-под напитавшейся вдосталь водою "глориа деи" на дорожку выбежал черный ручеек и понес мелкий сухой мусор лепестков к ступенькам террасы. "Вы дома?" послышалось от калитки, и долговязый Гольц, химик из Питера, блестя очками и поднимая над головой две бутылки местного белого, показался на дорожке. Борис Николаевич взял аккорд и запел нарочито фальшивым голосом: "Евреи, евреи, кругом одни евреи..." Майор водил с Гольцем летнюю дружбу и встречал его всегда одинаково - анекдотами про жидов, куплетами про Абрамчика или же последними новостями с Ближнего Востока. "Здравствуйте, Софочка,- сказал Гольц, поднимаясь на террасу.- Привет, Мавр!" - кинул он в темноту. "Ну-ка, Марго, сооруди-ка нам...- откидывая гитару и потирая руки, сказал майор,грибочков-огурчиков... Там копчушка была в холодильнике,- крикнул он матери вдогонку,- в самом низу!" Марк завернул кран, шланг обмяк, струя укоротилась, ослабла, распалась на капли. Он подтянул шланг, сложил кольцами между пустой конурой и малинником, вытер руки о штаны и пошел к террасе... Мать суетилась, то исчезая в комнатах, то появляясь у стола; двигалась она легко, как девочка, и Марку эта легкость, эта игривость не нравились. Ему было стыдно и мать, словно она делала что-то неприличное.
От картошки шел пар, и рядом стоящая бутылка водки, с почерневшей веткой полыни внутри, запотела. Помидоры были тонко порезаны кружками, политы постным маслом, посыпаны зеленым луком, малосольные, в пупырышках, огурцы плавали в трехлитровой банке. Борис Николаевич сдвинул рядком граненые стаканчики, аккуратно разлил зеленоватую водку. "Ну, чтоб нам с вами..." - сказал Гольц, показывая небритый кадык. "Чтоб нам всегда так жить!"- рявкнул майор.