Хриплые крики, скрежет и писк в сирени как ножом обрезало. Все смолкло. И снова начали посвистывать дудочки скворцов, оживленно загалдели воробьи, коротко засвистели синички.

Старик, прохлаждавшийся, как всегда, сидя на скамейке около входа в баньку, тихонько улыбнулся.

- Я его чуть не пронзил! - сказал Егор, и Старик засмеялся.

Старик все лето проживал тут, в баньке, и хотя числился хозяином дама, но на самом деле хозяйкой была Людмила, а его называли просто Старик. "Старик-то нынче будто не высовывался. Жив ли?" - "Да высовывался было", "А-а, ну пусть". Вот так о нем говорила Людмила со своими сестрами и мужем.

Муж ее, Анатолий, был Стариков племянник, единственный его родич, уже немолодой, белозубый, красивый, смуглый силач и тряпка. Людмила из него веревки вила. Это Егор сам слышал и верил, что так оно и есть.

Говорили еще, что она им помыкает. И, слушая, как за стеной Людмила на своей половине моет, ожесточенно шмякая тяжелой, мокрой тряпкой, пол, он представлял себе, что это Анатолий делается мягкий, как тряпка, а она им и помыкает. Помакает в ведро, шлеп об пол, а после и выкручивает его, как веревку вьет.

Тряпкой Анатолий был обычна всю неделю.

Исключительно только под выходной он сильно выпивал и делался ко всему бесстрашен. Не ругался, не буянил, даже вроде затихал и только иной раз вдруг - гости не гости в доме, это ему нипочем - хватал со стола самое громадное блюдо с пирогом, с холодцом, что под руку попадалось, тихонько, но очень убедительно говорил Людмиле: "Прими руки, ушибу!" - и она уж знала, что лучше отодвинуться, и шел через двор в баню к Старику с блюдом на вытянутых руках. С поклоном ставил его там на столик и слезным голосом просил: "Папаня, вы это скушайте, настолько будьте добрые, вы извините, папанечка, покушайте вот этого!" - а иногда, подперев щеки здоровенными кулачищами, плакал жалостливо, по-бабьи, качая головой.

Старик мягко благодарил, соглашался, жалел племянника, старался утешить, если тот плакал, пирога не трогал и спустя некоторое время относил его с заднего крыльца обратно Людмиле. Попозже вечером он снова шел в дом за своей тарелкой, какая ему полагалась на ужин. А то сама Людмила несла ему ломоть пирога или подтекшего в тепле холодца.