- Всегда. И это мы очень ценили.

- А ты не веселый?

- Нет. Я все принимаю слишком всерьез. Это недостаток.

- Зато самокритики хоть отбавляй, и говоришь как по книге.

- Лучше бы мне быть веселей,- сказал он.- Никак не могу научиться.

- А веселые все убиты.

- Нет,- сказал он.- Базилио веселый.

- Ну, так и его убьют,- сказала она.

- Мария! Как можно? Ты говоришь, как пораженец.

- А ты как по книге!- сказала она.- Не трогай меня. У тебя черствое сердце, и я тебя ненавижу.

И снова он почувствовал обиду, он, который считал, что сердце его зачерствело, и ничто не может причинить боль, кроме физических страданий. Все еще сидя на койке, он нагнулся.

- Стяни с меня свитер,- сказал он.

- С какой стати?

Он поднял свитер на спине и повернулся.

- Смотри, Мария. В книге такого не увидишь.

- Не стану смотреть,- сказала она.- И не хочу.

- Дай сюда руку.

Он почувствовал, как ее пальцы нащупали след сквозной раны, через которую свободно прошел бы бейсбольный мяч, чудовищный шрам от раны, прочищая которую хирург просовывал туда руку в перчатке, шрам, который проходил от одного бока к другому. Он почувствовал прикосновение ее пальцев и внутренне содрогнулся. Потом она крепко обняла его и поцеловала, и губы ее были островком во внезапном океане острой боли, которая захлестнула его слепящей, нестерпимой, нарастающей, жгучей волной и тотчас же схлынула. А губы здесь, все еще здесь; и потом, ошеломленный, весь в поту, один на койке, а Мария плачет и твердит:

- О Энрике, прости меня? Прости, прости!

- Не важно,- сказал Энрике.- И прощать тут нечего. Но только это было не из книг.

- И всегда так больно?

- Когда касаются или при толчках.

- А как позвоночник?

- Он был только слегка задет. И почки тоже. Осколок вошел с одной стороны и вышел с другой. Там ниже и на ногах есть еще раны.