Приемника у них не было, а была трансляция, причем круглосуточная, которую почему-то никто никогда не выключал. Ее слушали или не слушали, но замолкали сразу, когда начинали читать стихи. Наташка пыталась записывать, Тоня слушала почти равнодушно, а Нина Ивановна всегда сморкалась и терла глаза. При этом она говорила виновато: "Ой, кажется, я плачу".

- Да ведь стихи плохие,- скажут ей.- Никуда они не годятся, эти стихи.

А она жмурит глаза и смеется так же виновато, вздыхает:

- Нет, я вот плачу. Не могу. Они какие-то жалобные. И читают их жалобно. А у меня под сердцем начинает печь.

Вечером тут любят переброситься в карты (Наташку хлебом не корми, дай лишний конок сыграть) или просто погадать на кого-либо (Тоня обычно гадает на любовь и спрашивает: "А где этот король был с червовой дамой, на танцах или в кино?"), и всегда это получалось шумно и смешно. Иногда пьют мутную брагу, которую делают, как все на этой улице: полкило сахару, пачка дрожжей и три литра воды. И тогда Нина Ивановна говорит:

- Ой, у меня опьянела спина. Нет, серьезно. А вот теперь коленки начали пьянеть, ах, как я пойду!

- Мама! - кричит Наташка.- Глеб-неудачник прислал письмо, он поздравляет нас с праздником.

- Он не приедет, Глеб-неудачник, он обиделся,- говорит Тоня. Она очень добра, очень некрасива и совсем не умна.- Потому что нагрянул летчик Петр Сергеевич в командировку, а тут из Москвы приехал Глебка с вином и тортом

- Глебка, он добрый, он такой хороший и поэтому неудачный, мне его жалко, - говорит Нина Ивановна и пьет еще брагу.

- Зачем же ты его выгнала на мороз? - спрашивает Тоня.- Петр Сергеевич вино пьет, а бедный Глебка мерзнет у веранды и говорит мне: "Тонечка, ну почему же...