— А если я не могу? — сквозь слезы проговорила девочка.

— Плохо, коли так. Время настало жестокое. Нельзя распускать нюни. Нужно быть мужественной. Иль забыла, что ты дочь партизана?

Нина подняла голову, пристально взглянула на деда, будто услышала что-то новое, необыкновенное. Но, ничего не сказав, снова потупила взор.

— Оккупация только началась, — продолжал Иван Михайлович. — Чего другого, а виселиц навидаемся. Не впервые встречаюсь я с немцами, знаю их повадки еще по восемнадцатому году. Уж они-то умеют распоясаться да полютовать на чужой земле.

Он смолк, задумался, то ли вспоминая прошлое, то ли ожидая, что скажет Нина.

— Ты поняла меня, внучка? — спросил он наконец.

— Да, поняла, — быстро ответила девушка.

— Так вот, возьми себя в руки, держись крепко, не принимай так близко к сердцу все, что увидишь и услышишь, а то ненадолго тебя хватит.

Разговор происходил в субботу, а через день, в понедельник, словно в подтверждение слов Ивана Михайловича, фашисты учинили в городе новое злодеяние. Приказали всем евреям — мужчинам — явиться с лопатами на работу, вывели их в лес и там расстреляли всех до единого, заставив перед тем выкопать для себя яму.

Лидия Леопольдовна всячески старалась оградить внучку от разговоров об этом чудовищном преступлении. Строго наказала Ивану Михайловичу не проговориться часом, предупредила соседей, знакомых. Но созданная вокруг Нины стена потаенности оказалась весьма зыбкой. Страшную новость на другой же день принес в дом Толя.

К удивлению Лидии Леопольдовны, Нина спокойно, во всяком случае внешне спокойно, выслушала брата. Она была поражена, но не испугалась, не ужаснулась, как в тот трагический день на Песчаной улице.

Расспросив Толю о происшедшей в лесу расправе, девушка побежала к деду, работавшему на огороде.

— Вы слышали, дедушка? — как-то очень тихо и напряженно спросила Нина. — Немцы расстреляли в лесу много людей.