— Конечно, — согласился старик и замолчал.

Анапрейчик немного выждал, затем сказал:

— Мне говорили, что незадолго до войны Лариса Ивановна серьезно захворала и выехала в Ленинград на лечение. Что, она там и осталась?

— В том-то и дело, что не знаем, как она там, да и там ли вообще. Может, вывезли куда-нибудь…

— А из больницы она писала вам?

— А как же, писала.

— И когда было последнее письмо?

— В конце августа.

— Тогда вряд ли вывезли. В конце августа немцы прорвались к Шлиссельбургу и завершили окружение Ленинграда.

В комнате наступила долгая, гнетущая тишина.

Нина взглянула в окно и, увидев знакомую фигуру, подошла к дверям.

— Тетя Оля идет, — сказала она, обращаясь к домашним и гостю.

Ольга Осиповна вошла раскрасневшаяся от мороза, возбужденная.

— Здоровеньки булы!

— Здравствуйте! — прогудел среди общих приветствий густой бас Анапрейчика.

— О-о! Кого я вижу! — обрадовалась Ольга Осиповна. — Василий Григорьевич, какими судьбами?

— Трудными судьбами, милая Ольга Осиповна. — Анапрейчик поднялся и шагнул ей навстречу.

Нине показалось, что он тоже обрадовался этой встрече, как-то даже особенно обрадовался.

— А вы, я вижу, не горюете, бодры, веселы, — сказал Анапрейчик, улыбаясь.

— А что даст нам кручина. Грустью обуха не перешибешь.

— Да, конечно…

Ни Иван Михайлович, ни Лидия Леопольдовна не поддерживали беседы.

Ольга Осиповна заметила:

— Что это вы все так приуныли? Не вы ли, Василий Григорьевич, принесли такое настроение в дом?

— Да… — отозвался Анапрейчик. — Вспомнили мы Ларису Ивановну и загрустили…

— Ой, горе горькое, — зябко кутаясь в платок, заохала Лидия Леопольдовна, — такое несчастье свалилось на нашу голову. Как она там, бедная, перенесет все это? Если бы хоть здорова была, устроилась бы на работу, как-нибудь прожила бы. А так… подумать страшно, чужие люди, чужая сторона.