Она так крепко и горячо обнимала Нину, что, когда та сильно вздрогнула в ее объятиях — то ли от неожиданности, то ли испугавшись намерений матери, Ларисе Ивановне показалось, что дочка оттолкнулась от нее. Резко, сильно, словно хотела вырваться из ее объятий.

Но Нина не вырывалась. Она подняла на нее печальные, полные слез глаза и застыла.

— Ты… осуждаешь? — испугалась Лариса Ивановна, вглядываясь в лицо Нины и пытаясь прочесть мысли девочки. — Скажи, ты тоже осуждаешь мой поступок? — снова спросила она прерывающимся от волнения голосом.

Нина молчала.

— Яков Осипович — хороший человек, он будет любить вас, — старалась убедить ее Лариса Ивановна. — Мы не можем так дольше жить. Вам нужен отец. Да и о своем угле мне подумать следует. Дед уже стар. Не сидеть же нам век на его шее. Почему ты молчишь? — сквозь слезы спрашивала мать. — Скажи хоть слово.

— Я не знаю, что сказать.

— Ну как же… Ты боишься? Думаешь, хуже будет? Ведь я с вами, не дам вас в обиду. Да и Яков Осипович не такой человек, что может обидеть. Он добрый. Вот увидишь: все будет хорошо, вы подружитесь с ним.

— А как же мой папа? Я должна забыть его?

Теперь замолчала Лариса Ивановна. Долго смотрит она на Нину глазами, полными слез, и молчит…

— Ну зачем ты так? — отозвалась она наконец. Голос ее дрожит, она вот-вот заплачет.

Но и Нине очень тяжело, и она решается сказать:

— Может быть, я останусь у бабушки? А, мама? Толя маленький, ему все равно. А мне, наверно, лучше остаться у бабушки…

Не ждала этого Лариса Ивановна. Она уткнулась лицом в подушку и расплакалась. Она не жаловалась, не сетовала на свою долю, только тихий, горестный плач сотрясал ее тело.

Если бы она знала, как сложится после второго замужества ее судьба, а тем более судьба ее девочки, она прислушалась бы к глухому сопротивлению детского сердца, посчиталась бы с ним. Обязательно посчиталась бы! Но сейчас Лариса Ивановна не могла этого сделать. Она впервые за столько лет подумала о себе и страшно была огорчена, что дочка так относилась к ее намерению стать счастливой.