Столица осиротела, поскольку никто не решался выйти на улицу, все сидели по своим домам и квартирам. Жилища покидали только самые отчаянные, чтобы урвать что-либо из продуктов из разорённых магазинов. Если повезёт, то ещё можно было найти какой-нибудь мятый «сникерс» или жевательную резинку. Но власть продолжала упорно готовиться к выборам. Об этом объявлялось через громкоговорители, которые были установлены на бронетранспортёрах. Вещание почему-то шло на разных языках, только не на русском. Наверное, он был уже запрещён каким-то специальным указом.

У Королькова коченели руки, но он продолжал писать: «Теперь я понимаю, что семь смертных грехов — гордость, сребролюбие, блуд гнев, чревоугодие, зависть, уныние — если они сольются воедино, способны одолеть три главных добродетели — веру, надежду, любовь. Да если ещё сотворишь себе кумира… Иоанн Богослов с своем „Откровении“ упоминал о двух последних Ассийских Церквах — филадельфийской и лаодикийской. Они как бы заключают во времени христианскую историю человечества. Но если перевести в греческого, то „филадельфия“ означает „братолюбие“, а „лаодикия“: — „народоправчество“, то есть, говоря современным языком, демократию. Мы наблюдаем сейчас её лицо по всему миру, особенно, в Ираке. Да и в России тоже. Она, „лаодикийская эпоха“, самая страшная, эсхатологическая, в „Откровении“ об этой церкви нет ни одного одобрительного слова, поскольку „ни холодна, ни горяча“ и „извергнута из уст“ Господа… Трудно писать, колотится сердце, холодеют пальцы. Но продолжу. Филадельфийским же временем можно назвать годины нынешних испытаний и искушений, а филадельфийцами — держателей единственного богатства, того, что имеет непреходящее значение: заповеди Христа, Истину. Кто же ты сам сегодня, ответь: филадельфиец или лаодикиец? С кем ты, по какому пути идёшь и куда? Где твой выбор? Хочешь рассеяться по всей земле, исчезнуть, или собраться вновь, преображённый Фаворским светом? Не могу больше, холодно…»