ВСПОМНИЛОСЬ. Всю ночь лил дождь, и в землянке было сыро, неуютно. Солдаты сидели в мокрых шинелях, сгорбившись — не хотелось даже лишний раз пошевелиться, чтобы завернуть махорку и согреться дымом. Все мы, будто придавленные непогодой, молчали — упорно, самоотверженно, как перед наступлением. Обеспокоенный такой, не сулившей добра, тишиной, сержант Зырянов ушел к соседям: не иначе, посоветоваться, как же нам быть с этим холодом. Возможно, в других землянках что-нибудь уже придумали. А нам пока не удавалось. На рассвете двое ходили в тыл и принесли из какого-то оврага две охапки прелой соломы. Но когда подожгли ее, землянка наполнилась таким едким дымом, что солдаты чуть не задохнулись и вынуждены были затоптать костер ногами.

Без командира и вовсе стало плохо, будто унес он от нас последнее тепло. Мы прислушивались к шороху дождя в траншее и тосковали по сержанту, ждали, не прочавкают ли его сапоги обратно и не принесет ли он заветной команды: «Приготовиться!»

— Господи, — шепнул мой сосед, бывший студент, — пошли хоть красную ракету.

— Ага, — кивнул я. Хоть бы загорелся этот красный огонек сигнала над окопами, чтобы выскочить отсюда, из мокроты, на ветер и согреться в атаке. Самое страшное на войне — сидеть сложа руки в холоде и ждать.

— Ты кому молишься? — спросил кто-то.

— Комбату, — объяснил студент. — Пора бы ему вытащить свою ракетницу.

— Рано, — тяжело вздохнул пожилой солдат. — Не все еще готово для прорыва.

— Когда же все-таки? — отчаянно прозвенел молодой голос. — Я уже так замерз, что, кажется, пусти меня вперед — один прорву оборону. С треском!

В землянку заглянул Зырянов.

— Ругаетесь? — насторожился он.

— Да нет, бога чистим. Прорвало его с дождями!

— На бога надейся... — протянул сержант. — Коммунисты! — объявил он. — В траншею. На собрание.

— Закрытое?

— Да. — Зырянов пошел к другой землянке. — Под открытым небом.