Коммунисты в отделении — это я и солдат, ругавший бога. Мы поднялись нехотя, но когда вышли в траншею, приободрились, потому что на ветру, под холодным дождем, кажется, было теплей, чем под землей. Собрались под обрывом, куда выводил окоп и где были свалены толстые бревна для накатов.

— Ударная бригада, — пошутил мой спутник. — Будем сейчас эти бревна рубить на щепки.

Все выходили на площадку в огромных лаптях из красной глины. Долго очищали сапоги и усаживались на бревна.

— Закрытое собрание считаю открытым, — объявил парторг, никогда не унывающий ротный старшина Яценко.

Не поймешь, когда он шутит, когда говорит серьезно. «Я им покажу улыбочки!» — грозит он иногда солдатам, а сам улыбается. Даже наряд вне очереди или выговор получаешь от него, как благо, потому что объявляет он любое наказание таким веселым голосом, будто вручает подарок. Удивительный старшина! Откуда у него столько бодрости? На той неделе мина воткнулась ему под ноги. Он обошел ее и ухмыльнулся: «Черт-те шо за мина! Попала в траншею и не разорвалась». А рассказывают, когда однажды мина влетела прямо в котел, расшвыряв перловую кашу по всему оврагу, он хохотал до упаду.

Первое слово на собрании взял ротный командир. Этот у нас шуток не любит.

— Дела наши, — объявил докладчик, будто мы этого не знали, — далеко не веселые, а проще говоря, — добавил он, — совсем фиговые.

Командир, надо сказать правду, был грубоватым человеком и не скупился на слова, от которых подчас мороз пробегал по коже.

— Настроение в роте, — заявил он, — паршивое, а дождю этому, прости господи, даже конца не видно. Пора наступает холодная, у фашистов из-под земли уже дымок пошел, не иначе им печки подвезли, а наши тыловики до сих пор не чешутся в данном направлении.

Парторг усмехнулся:

— Немцы, гляди, отогреются и нам огоньку подкинут.

— Поделятся! — поддержал Зырянов. — Дождемся! Такого жару всыпят...