На уцелевшем вокзале пусто и тихо — ни паровозов, ни пассажиров, одни только голые, тоскливые рельсы, покрытые сверху ржавчиной. На потускневшем перроне в зазорах между каменными плитами проросла трава. Здание вокзала с обвисшей крышей и с выдавленными взрывной волной окнами, казалось, глядело на меня, единственного путника, с удивлением. На голых деревьях близкой рощи гомонили галки. Наверное, они тоже только что прилетели сюда вслед за нашими войсками. Подальше, в поселке, слышались голоса и тарахтели брички — должно быть, с востока подтягивались тылы дивизии.

Но редакции и здесь не оказалось. На высокой веранде крайнего дома лежали раненые; два пожилых санитара сидели на ступеньках и ждали машину. К ним подошел третий, помоложе.

— Всех подобрали? — спросил он стариков.

— Только что последнего вытащили. Безнадежный, до госпиталя не дотянет.

— В поле чисто, — поддержал разговор другой санитар. — Остался только у дороги один убитый... Его заберем, когда машины подойдут.

Они рассказали мне, что редакция и все тылы уже перевалили за гору. Дивизия утром взяла перевал, сейчас передние, наверное, где-то у Карачева.

Я вышел из поселка на дорогу, надеясь, что меня догонит попутная машина или подвода. Но дорога была пуста. Редкие грузовики, объезжая станцию, ныряли в какую-то лощину за поселком, туда же втянулся недлинный обоз. Шофера и ездовые, видимо, боялись налета или обстрела на большаке. Но мне бояться было нечего — по одинокому путнику стрелять не станут.

Шоссейная дорога вела на перевал, к двум белым домикам под высокими вербами. Оттуда, из-за горы, подымалась в небо синяя туча, такая синяя, что белые домики под густыми вербами горели на ее фоне, как звезды. Эти два дома на перевале почему-то казались мне уже знакомыми. Будто я видел их уже где-то.

В обе стороны от шоссе раскинулось картофельное поле. Когда по нему пробежал свежий ветер, сочная, темно-зеленая ботва заволновалась, как море.