— Двенадцать километров все-таки не тридцать пять, — ободренно заметил Нефедов, перекладывая ящик с нивелиром из одной руки в другую.

— Давай я понесу, — предложил было Якушев.

— Успеешь, начальник, у которого полуторка ремонтируется больше трех месяцев, — осадил его Сергей, привыкший все решать самостоятельно и не терпевший, если к нему лезли с советами. — На один километр меня, ребята, еще хватит, а потом берите, кто захочет.

Однако, пройдя не более половины этого километра, он, тяжело отдуваясь, поставил ящик на землю и устало предложил:

— Давайте, ребята, постоим трошки. Папироски никто не желает?

Двое никогда не куривших спутников отрицательно покачали головами. Папиросный дымок четкой размытой спиралью встал над их головами, покрытыми цветастыми тюбетейками, купленными еще в Новочеркасске перед самым отъездом в эту загадочную, хотя и не такую уж от него и далекую степь.

— Ишь ты. Посмотрите, ребята, на дым. Как стал столбом, так и стоит, не шелохнется. Вот жара так жара, нет спасу, и никакого тебе ветерка.

Товарищи промолчали. От зноя в них уже появилась та вялость, которая так сковывает в пути человека, лишая его охоты мыслить и тем более говорить. Только тени, прохлады и покоя хотелось, но ни того, ни другого, ни третьего не было. А зной усиливался. Каждый кустик поникшей полыни прижимался к земле, ища пощады.

— Вот так степь, — вздохнул Олег. — А вроде бы от Дона рукой подать.

— Сахара вылитая, а не степь, — пробормотал Якушев, беря тяжелый ящик с нивелиром. — И как только в этом пекле народ существует.

— На то они и степняки, эти калмыки, — вздохнул Нефедов и вдруг услыхал легкий шорох. Под ногами у него проскользнула песчано-серая змейка и, деловито шурша, скрылась в кустиках полыни.

— Гадюка, кажется, — лениво предположил Сергей.