Олли идет в контратаку.

— Может, сперва расскажешь, куда на прошлой неделе ушла система автосигнализации? — Видимо, на горизонте перед ним замаячила планка высоких моральных устоев — где-то в невыносимой дали от нас обоих.

— Говорю же, сперли, — со вздохом повторяю я.

— Знаю, что сперли, я сам помогал тебе ее спереть. Меня интересует, куда она подевалась потом.

— Не знаю, возможно, исчезла вместе с тем таинственным незнакомцем, который увел у меня отличный фонарик. Забрался в фургон, вытащил фонарик из-под сиденья и аккуратно запер за собой дверцу, не оставив никаких следов взлома. Припоминаешь?

— Не-а, — бурчит Олли, мысленно рисуя образ себя любимого. — Уверен, он тут ни при чем.

В это мгновение автостоянку прорезает свет фар. Фургон Электрика кружит вокруг нашего авто, словно акула, учуявшая жертву, потом останавливается позади, бампер в бампер.

— Смотри, Электрик уже здесь, — замечаю я. — Не спеши трясти бумажником, переговоры — мое дело.

— Можно подумать, когда-то было по-другому, — бурчит Олли. Во рту у него, наконец, набирается достаточное количество слюны, и он делает глубокую затяжку.

Электрик открывает дверцу фургона, сползает с сиденья и приземляется на пораженные артритом ноги. Морщится, захлопывает дверь и обходит фургон со стороны кузова.

— Как поживаете, ребятки? Прекрасный вечерок выдался, — вполголоса восклицает он.

Начало довольно неожиданное — настолько, что даже объяснять не стану почему; назову лишь главную особенность Электрика: «разговоров о погоде» этот человек не заводит в принципе. Болтовня по пустякам для него примерно то же, что анестезия для приговоренного к побиванию камнями — нечто совершенно лишнее и неуместное. Единственная причина, по которой Электрик интересуется, как мои дела, или сетует на капризы природы, проста: он старается усыпить мою бдительность, чтобы вместо наличных всучить мне чек.