скушаться мне хотела                 на счастье. Но лишь тут удача или чудо, что жив и вижу, как в экран вдруг Мухаммед влетает, ниоткуда, и — рвать на буквы город и Коран. Смерть собственную — об другие! Рай выкресать об Ад, о — страх… И мыслящие черепа                 перемолоть в погибель, в бетонную труху, в субстрат. В стеклянную крупу, в железные лохмотья… Откуда мне знаком руинный вид? А — в первый тот наезд в Манхэттен,                 в миг: — Ах, вот он! — с боков — некрополи стоячих плит и вывернутый взгляд                  на град                                   с наоборотом. Нас нет, а памятник уже стоит. Да гордый город был.                  В минуты сломан. На колени, словно слон, пал, которому вдруг ломом в лоб влепили наповал,                  на слом. Банк! И метит в мозг ему мечеть. Где ты, Супермен? В параличе… Вот бы и мне кончаться, где вишенка из коктейля скушаться захотела.                 Так — в одночасье! Здравствуй, тысячелетие                  и несчастье! Цвет времени Начинается тысячелетие желтым лучом за облаком полуседым. Гривны, стало быть, уступают злотым, а секунды серебряные — золотым. Наконец-то за ускользающим Завтра погоня закончена. Оно — сейчас: желтое в этой застежке рюкзачной, козырьке, куртке, разрезе глаз. Манго-банановая Пальмира, зеленеющая в голубизне! Ее, раскинувшуюся на полмира, мыслимо ли разглядеть извне