ко рту прильнула тепло-хладной кожей. Приметы на местах. Лев-книгочей; зелено-злат испод святого Марка, а мозаичный пол извилист и ничей: ни Прусту, никому отдать его не жалко. Ни даже щастному, счастливому себе. Или — тебе? Поедем «вапореттом» и вверим путь лагуне и судьбе, и дохлым крабиком дохнет она, и ветром. По борту — остров мертвых отдален: ряд белых мавзолеев. Кипарисы. Средь них знакомец наш. Да тот ли он, кто усмиряет гневы и капризы гниением и вечностью? Салют! Приспустим флаг и гюйс. И — скорчим рыла: где море — там какой приют-уют? Да там всегда ж рычало, рвало, выло! Но не сейчас. И — слева особняк на островке ремесленном, подтоплен… Отсюда Казанова (и синяк ему под глаз!) в тюрягу взят был во плен, в плен, под залог, в узилище, в жерло — он дожам недоплачивал с подвохов по векселям, и это не прошло… И — через мост Пинков и Вздохов препровожден был, проще говоря… А мы, в парах от местного токая, глядели, как нешуточно заря справляется в верхах с наброском Рая. Она хватала желтое, толкла зеленое и делала все рдяно любительским из кружев и стекла, а вышло, что воздушно-океанно, бесстыдно, артистически, дичась… Весь небосвод — в цветных узорах, в цацках для нас. Для только здесь и для сейчас. В секретах — на весь свет — венецианских.

Шампейн, Иллинойс.

Май 2001.

На части Разрывная рана, и — Нью-Йорк! Я бывал, где дырка от нее, раньше, хоть и не часто: там вишенка из коктейля