необоюдности больной. И побредешь, едва живая, в уже рождающийся день, и до угла, и до трамвая, уже всерьез исцелевая, проводишь тающую тень… М. И. Цветаевой Не земное наследье влекло — вольный посох, пустая сума… Притекали — брала под крыло. Обогрев, отпускала сама. Не блуждала по следу с тоски, не выглядывала беглеца. И в нужде не тянула руки — сплошь батрачила в поте лица. На виду — ни единого шва. Не по-нашему ношу несла. Где терпела — всходили слова. Свирепела — музбыка росла. Ни единого шва — на виду. Обрекли — попеклась о петле. Ей ли дня дожидаться в аду! — весь свой ад отжила на земле. * * * …Это проходит: объятия настежь, липы, июль… и уже человек — не человек, а живое ненастье: вьюжит из уст, моросит из-под век… Слипшийся ворс, индевеющий ворот, стужа, сквозящая из рукава… Сам себе изверг и сам себе ворог: поступь тверда, да тропа рокова. Ликом — Архангел, а грезит о Звере (свита немыслима, вид небывал). Мглой грозовою врывается в двери. Смотрит наотмашь, язвит наповал. О, для того ли из ада взывали Ула, Евлалия, Аннабель Ли в дебрях у Обера, о, для того ли лица пылали и липы цвели, чтобы колечко с умершего пальца жгло и велело — не жить, а жалеть, чтобы гнала отовсюду скитальца несовпаденья нелепая плеть, чтоб ему, загодя вооружаясь чуткою тростью, неведомо где, словно слепому, бродить, отражаясь тенью согбенною в гиблой воде,