чтобы потом одичавшею кожей слиться с вот этою волглою мглой мокрой материи в темной прихожей, с мертвой возлюбленной, с болью былой, чтобы, как с вещею, с голою веткой, немо мятущейся там, за окном, вечно беседовал юноша ветхий в платье неглаженом, в тапке одном!.. * * * Пойми — не беглая холопка и не безродная раба! И — вон она — прямая тропка туда, на вольные хлеба! И не с того колени слáбы, а руки падают плетьми, что не нашлось для вздорной бабы дружка меж добрыми людьми… Пойми — ушла б! (один из тыщи ж! и хуже нет — чужое брать!) — не мешкая! следа не сыщешь! (так зверь уходит умирать) — ушла б! — бесследно и беззлобно (сам Бог с пути б уже не сбил!) — когда бы ты не так подробно, не так взыскательно и жадно, беспомощно и беспощадно, не так отчаянно ЛЮБИЛ! * * * Повеет высью… Ввяжешься, взовьешься, спеша на зов заоблачной блесны… И — что уж тут… — осваивайся, ежься на сквознячке нездешней новизны. Сиди себе и впитывай, как вата, забвения живительную взвесь, и сколь оно ничтожно, и чревато, и суетно — оставшееся здесь. И, свесив ноги с божьей антресоли, рассматривай земную хохлому, взрывоопасной доремифасоли уже не адресуя никому. А взблазнится последняя нелепость — иллюзию опоры обойти, и оперенье выпростать, и выпасть — не медли, дефективная, — лети! * * * В ослепительно-пустых небесах, в этой царственной Пустыне Пустынь,