и жизнелюбцем будучи при этом, и видя, как архангел невских льдов такие строки диктовать готов, влюбленно пролетев над парапетом!.. У Черной речки — низменный резон. Но этот невский бешеный озон главенствует и в центре, и в округе, и, логике нормальной вопреки, подгонят сани верные дружки, и — Бог им помощь — гроб закажут други. * * * Послушай, текущая мимо Кукуя петровских времен река, какого цвета были мундиры Измайловского полка? Стояли, как сосны, преображенцы. Семеновцы шли, как льды, — голубые с красной опушкой заката над стужей апрельской воды. А форма измайловцев мной позабыта. Но дело сегодня не в том. Я долго смотрю из окна машины на розовый грязный дом. Меж мною и домом узкое тело яузской злой гюрзы. Судьба моя здесь вот осиротела, и здесь же я брал призы. Тусклы запыленные серые окна. Подъезд не забит, но глух. И пара солдатиков стройбатальона фалует двух молодух. Кирзой не раздвинув дешевых кроссовок, понуро уходят в часть… Подходит по гнутому мостику дождик, в мой шаткий покой стучась. Какая роскошная нищая радость следить за палитрой дня, где мокнет розовая штукатурка, не помнящая меня, где мелкие чайки прильнут на мгновенье к коричневой влаге реки и — в небо, там, светлые на темно-сером, бездумно живут дымки. Оставлю Кукую волну городскую, лефортовских форточек стук и строгой любви неслучайные шутки, и слезы случайных подруг. А сам поползу на второй передаче до Устьинского моста, разглядывая и прося об удаче лефортовские места. И стану на кромке речного изгиба жалеть, что жизнь коротка. Но что уж тут плакаться, либо — либо: забвенье или тоска.