слетает на особнячок. К восьми этот город стареет. А сам-то? Да что уж об этом. Молчок. Лицо сохранить потрудней, чем личину. Но — осень. И быть посему. Лишь радость корыстна: подай ей причину. А счастью она ни к чему. И ветер с бензиновой крепкой основой летает туда и сюда. И тихо жужжит в паутине кленовой запутавшаяся звезда. Наше озеро Наше озеро бездонно, безлунно. Что в нем ловит полуночный рыбак?.. Как в поэзии, где слово безумно и смирительных не терпит рубах, в темноте слышны и шелест, и всплески темных птиц ли или черной воды. Чей-то посвист в молодом перелеске. Чьи-то игры у прибрежной скирды. Ну и темень на Ивана Купалу. Как языческие боги скромны: то ли плохо переносят опалу, то ли сгинули из нищей страны. Все затихнет к часу ночи. Похоже, ни единого не будет костра… А по зимней по бездарной пороше так озерного ждалось серебра! Так хотелось раннелетнего леса, где святая — хоть умри! — нагота тешит легкого беззлобного беса без ущерба для святого креста… На ручных моих часах монотонно убывает новый век. Темнота. Наше озеро безлунно, бездонно, и повсюду омута, омута… * * * Везде ли так иль только лишь у нас? Европы порча, иль азийский сглаз, или шальная блажь их корреляций — одни безумцы в гениях, увы: предвидя смерть от «белой головы» — пить лимонад и ехать и стреляться! Знать, где погибель, и идти туда, боясь костлявой меньше, чем стыда,