Свобода в обмороке, иссякли нюхательные соли ее, выдохся нашатырь… Так читай с листа смиренные эти буквы — черные дождевые капли. …Вот я и читаю эти голые ветки, этих нищих птиц. Эту хронику поденной вековой барщины, судьбы самовластной барство… И все чаще вспоминаю Саула: отец его посылал искать пропавших ослиц, он так их и не нашел, но в пути повстречал пророка и обрел Царство. Ослицы, впрочем, сами потом нашлись. И пропадали — не зря. Они вернулись домой. Отец был счастлив. Земля была разогрета. Саул был призван на гору и помазан в царя. И все вокруг ликовало, Бога благодаря! Но он обратил себе на погибель призванье это. Песнопения I Господи! Я напоминаю чуму, ураган аравийский, тьму Египетскую, фараонову лесть, а ведь так говорила — петь Господу моему буду, пока я есть! Я с ладоней Твоих глотала Твой виноград, мне казалось — сплошь зарифмован Твой вертоград и Твоя запятая всего горячей, остра… И едва ли не Сам Ты — в летящем шелке до пят прямо здесь стоишь — у самого моего костра! …На меня поднимался самый мятежный полк, и служил у меня на посылках матерый волк, вечеряло небо со мной за одним столом… До сих пор шелестит этот вкрадчивый легкий шелк, уходящий в лепет: лепет, переходящий в псалом. Безымянный — чернел под моею ногой провал, бессловесный, одетый в железо, полк бунтовал, осажденный город падал, смертельно пьян, — пока Ты не взял меня в руки, словно кимвал, не ударил, словно в тимпан! II Ты меня узнавал по имени меж теней. И покуда лыка не свяжут пять чувств, семь дней