Я вышел к колодцу напиться, но полное с верхом ведро стояло уже на травке у сруба колодца. И стояла коза у ведра, и пила из него, и совсем не спешила место мне уступить. Хотел я козу отогнать, но она мне в глаза заглянула: «Справедливости ради не спеши, я пришла сюда первая, и тебе полагается ждать, дай спокойно напиться хотя бы раз в сутки». И я отступил. Потому что в словах этих было важное что-то, обоих нас жажда томила, и черед утоления жажды, которому мы присягнули, был важнее всей мелочи, всей иерархии жизни. И пила она долго, сосредоточенно и не спеша. Упадут небеса, жизнь расплещется лужицей чайного блюдца, если мы отречемся от единственной этой присяги. Царства в прах рассыпались. Императора убивали, как вошь, потому что он сам отступался и подданных освобождал от присяги. В больнице В больнице, где меня принимали по высшему классу на крахмальном белье, и выдали одеяло верблюжье, и поместили в двухместной палате, мой сосед, попивая чаек и просматривая газеты, удивлялся, что я его не узнаю. Добродушно покровительствовал он мне, санитаркам, врачам… Как-то ночью проснулся я, он стоял у окна. — Что, не спится? — спросил я. — Ерунда получается, истекает терпенье мое. Это я все устроил, наладил, пустил в оборот, есть пределы у всякого свинства, я требую знаков внимания, а не то… — И он поднял костлявый кулак. Пробежали по комнате отсветы фар. Мой сосед в адидасовском балахоне