и ушел на платформу к полночному экспрессу. Помню я, как дернулись вагоны, как накренился стакан железнодорожного чая. Кого я встретил, кого прозевал я на корявой площади у трех вокзалов? Кубиками наркоматов Москва выступала, гербами и звездами светили посольства, а я был последним электроном всесильной молекулы государства. И мне нехотя отломили ржаную горбушку и присыпали ее каменною солью. Надо было просыпаться прежде рассвета, дремать среди бессонницы, любить свои невзгоды; надо было считать ступени, лгать в глаза, обнимать негодяев, — и тогда наконец распахнулась калитка в долгий воздух всемирного перелета. Глобус на оси пропеллером завертелся, мазнул щеки мокрый поцелуй Гольфстрима. Прямо из аэропорта я махнул на бульвары, они пахли кофе, опиумом, гнилой розой. Кружка пива наполняла глоток похмелья, точно заговорщица, подмигивала Джоконда, свистом времени закладывало уши возле Самофракийской Победы; и кричал репродуктор: на посадку, на посадку. Вот и продел я голландский тюльпан в петлицу, женевский браслет замкнул на запястье. Негр наливал мне трехслойный коктейль в баре, трубы наяривали буги-вуги. Я стоял ночью в теснине Бродвея и курил вместе с электрическим ковбоем «Кэмел», требовал скидку у цветной проститутки, жрал живого краба прямо из океана, выпрашивал квотеры и подавал кредитные карты. …И не заметил, и не заметил, как проел свое время. И тогда я вернулся последним рейсом на этот мост, где чугун в морозном узоре.