в тетради по химии написал стихотворение. Я сразу оделся и отправился с пляжа в редакцию местной газеты «Ленинградская здравница». День стоял пляжный, июльский, и не было в редакции даже машинисток. И только главный редактор, распаренный, в расстегнутой бобочке, томился у себя в кабинете. И он обрадовался моему визиту: — Давайте, что у вас? — Стихи, совсем свежие. — Прекрасно, давайте. — И он прочел прямо по тетрадке. — Ну как? — Что — как? Превосходно! — Что же будет? — Как что, в номер! — Боже, и когда это выйдет? — Как когда? Завтра! — …И назавтра я стал печатным поэтом с гонораром и авторским экземпляром. И потом, когда тридцать лет я бился головой о стенку, кричал, настаивал, матерился, пускался в лобовые и фланговые атаки, пил французский коньяк с негодяями, ловчил в международных интригах, оплакивал зарубленные верстки, — я вспоминал этот летний полдень в Териоках, эту горячую, с запахом линотипа газетку, главного редактора в бобочке цвета гнилой розы, — и думал о базарных, щербатых тарелках, этих Весах Судьбы, о гирях и разновесках, брошенных вертикально, от зенита к надиру. Окончательно — Мене, мене, текел, упарсин. От Невки к Невке Первый морозец зимы Петроградской прохватывает бушлат и свитер. Один я стою на мостике через Невку: над Петроградской — Лаокоон дымный, над Васильевским — багровая Ниагара заката. Здесь я прыгнул с трамплина молодости к экватору жизни