Складываю стихарь, как меня учили. К солнечному сплетенью прижав звезду — тоже и крест — на спине его, жесткий ворот стисну зубами — и в стороны разведу два рукава сиятельных: и лучи, и крестные муки. Да нет: натянув узду, скот подъяремный роет свою борозду, морду склоняя долу. Престольный город видит в окне алтарном, «Camel» куря, страшное таинство складыванья стихаря. Каждый апокриф грозит обернуться сплетней. В медном кадиле курится ладан последний. Свечи задуты. Земной положа поклон, складываю подол стихаря, как складень, и за углы поднимаю его горбе — он провисает, словно весь мир в нем скраден… Как я хорош когда-то был в стихаре, как я был молод когда-то, весел и ладен! Ныне ж в моих объятиях, безотраден, жертвенным агнцем опочивает он. Поцеловав на прощание, на гробницу я положу стихарь — и увижу вдруг, со стороны первый раз на него взглянув, как он похож сейчас на мою чаровницу, как он сейчас похож на тебя, мой друг: в точности так и ты, под утро уснув, слезы не утерев, не остыв от плача, складываешься вся, руки-ноги пряча, как эмбрион (а он — как жук скарабей). Я ухожу к тебе. Ты его слабей. Складываю стихи на пути из храма, где научился стоять со свечою прямо на панихиде — в серебряном, точно иней, и в золотом, как осень, любил ходить важно по храму с трикирием на кажденье, Днесь благовернии петь, надевая синий, в красном читать Апостола; и все это — словно мне было дадено от рожденья, чтобы однажды тень отделить от света, чтобы к тебе склониться — и разбудить.