В потертом лаке повторен печально, И «натюрморт» отринул перевод, По смыслу тот, что «мертвая натура», Гуляет норд меж башенками чашек, И свято чтит невидимый народ Лимонное колесико фортуны, Настольный город кораблей и башен, Обветренный штурвал у спинки стула. Сей синеглазый мир и корки серпантин, Контраст, пульсирующий в глянце, Уж верно, знали малые голландцы И век назад художник, что носил Серебряное имя Константин И в жизнь играл с трагедией паяца. И если плоскость прочная светла, То, словно в мраморе прожилки, Опаловая палуба стола Окружности посуды приняла, Как белые на белом жизни. Как чай и сахар перемешан мир. И люди стол теснее окружили. И стрелки ложечек, и золотой пунктир Движение по кругу завершили. И каждому казалось, что сюда Явился он по собственному делу. Тогда, когда над плоскостью стола Дух чаепитий властвовал всецело: Притягивал, рассаживал фигуры И светом кружевным плутал по лицам, И золотой полоской контражура Спадал вдоль плеч, и синевой в ресницах Ютился, любопытствуя прищуром Во взглядах, расположенных друг к другу В обыкновенье разговорных тем — Всех тех, кого собрал сюда затем, Чтоб завершить движение по кругу. * * * …Плету, плету не отрываясь, Но доплести не успеваю. Сейчас поднимут крылья братья, Сейчас костры поднимут крылья И люди гордо вскинут брови. Надменной медью реет пламя, Пустой соломы позолота Мгновенно превратится в уголь.