Время от времени Кухмистер плевал на ботинок и еще более легкими и быстрыми движениями наводил глянец. Затем, уже чистой щеткой, он так полировал носок, что тот блестел, как будто покрытый японским лаком. Наконец, он поднес ботинок ближе к свету и где-то в глубине, под отполированной до блеска поверхностью, увидел свое искаженное отражение. Только тогда он отложил один ботинок и взялся за другой.

Этому ритуалу Кухмистер научился давно, еще на флоте, но, как и много лет назад, исполнял его с чувством глубокого удовлетворения. Казалось, – этот обычай каким-то неведомым образом отвлечет от мыслей о будущем, отвратит подстерегающие опасности. Будто завтра опять строевой смотр: начистишь до блеска ботинки – сумеешь снискать расположение полкового старшины. Думая обо всем этом. Кухмистер непрестанно попыхивал трубкой. Сквозило, и язычки пламени то притухали, то снова ярко вспыхивали. За окном падал снег. Мысли не давали покоя Кухмистеру. На первый взгляд старые привычки и ритуалы незримо оберегали его, и последствия речи сэра Богдера, казалось, ему не страшны. Но что же имел в виду Ректор? Какие перемены? Никогда еще перемены ни к чему хорошему не приводили. Ничего хорошего не видел в них и Кухмистер. Память искала и не находила ничего более надежного, чем твердость, уверенность людей в себе. Людей, уже почивших или давно забытых. О них теперь и не вспоминают – весь мир опьянен погоней за новизной. Еще в юности Кухмистера поразило это чувство уверенности в себе. Оно так глубоко запало в душу, что по сей день сохранило свою свежесть и успокаивало в трудные минуты. Основательность – лучше не скажешь. Основательность – вот что было у стариков. Это не объяснишь словами, было, и все тут. Конечно, попадались среди них и дураки, и мерзавцы, но, как только они заговаривали, чувствовалась в их голосе какая-то особая резкость: мол, плевать мы на все хотели.