Я и лежал, пытаясь замкнуть пустоту, которой заканчивалось бедро и о которой говорили пульсирования и подергивания нервных и мышечных окончаний, а потом он приходил снова.

— Все еще не нашел? — спрашивал я. — А ты хорошо искал?

— Да. Все облазил. Смотрел и там, и тут. Наверное, с ней все в порядке. Ее, должно быть, убили.

— Да нет же! Говорю тебе, забыли они про нее. — Откуда тебе известно, что забыли?

— Известно, и все. Чувствую я ее. Она играет со мной, как кошка с мышью. Не умерла она.

— Может, ей просто захотелось поиграть.

— Может. Но так нельзя. Неужели ты этого не понимаешь?

— Ладно. Поищу еще.

— Ты должен найти ее. Не нравится мне все это. — И он снова отправился на поиски. Потом вернулся, сел и посмотрел на меня. Глаза его глядели ясно и пытливо.

— Ладно, не расстраивайся, — сказал я. — Потом отыщешь. Подумаешь, нога какая-то. Одна она и пойти-то никуда не может. — Он по-прежнему молчал и только смотрел на меня.

— Где ты теперь живешь?

— Да там, — сказал он. Мы помолчали.

— Значит, в Оксфорде, — сказал я.

— Да.

— Вот так. А почему домой не едешь?

— Сам не знаю.

Он все смотрел на меня.

— Хорошо там сейчас? Конечно, хорошо. А на реке по-прежнему лодки? И все так же распевают в них эти молодые люди и девушки?

Он взглянул на меня пытливо и печально.

— Вчера вечером ты бросил меня, — сказал он.

— Бросил?

— Ты прыгнул в ялик и уплыл, поэтому я пришел сюда.

— Уплыл? Куда?

— Не знаю. Ты так поспешно греб вверх по реке. Если тебе хотелось остаться одному, так бы прямо и сказал. Не пришлось бы удирать.

— Я больше не буду. — Мы обменялись взглядами. Теперь мы говорили спокойно. — Уж теперь-то ты должен ее найти.