- Господи! Чего только мы тогда не подписывали! - ляпнул я.- Уж больно все противно тогда было. Противнее даже, чем сейчас. Но,- спохватился я,- конечно же, в твою защиту я не мог не подписать.

- Отчасти квиты,- сказал он.

Я вопросительно взглянул на него.

- За твою бескозырку.

- А ты помнишь?

- Конечно. Я вообще всё помню. Я же историк.

Я еще раз налил себе, поднес бутылку к его рюмке, но он отрицательно покачал головой:

- Как не пил, так и не пью. Даже в лагере не научился. Ты же знаешь, я против всего, что пробуждает в человеке его дикую природу.

Я невольно глянул на его милую спутницу, прикусил язык, однако потом всё же спросил:

- А как же любовь? Секс? Дети откуда берутся?

- Оттуда, конечно! - рассмеялся он.- Но ведь ты знаешь, что секс или, скажем, простое животное половое влечение человек сумел преобразить любовью. И в этом-то и задача, чтобы бороться с природой и дикостью в мире и себе. Это как если бы люди ногти не стригли, помнишь наш разговор? Дикие были бы звери. Я в этом в лагере окончательно убедился.

Я невольно глянул на его ногти и коротко стриженную голову (тоже борьба с дикостью в человеке?), а также на его жену. Ногти ее были ухожены, как у лучших модниц, только что лак был бесцветный. Но на ее голове...

Волосы на ее голове были завиты и покрыты серебристой пудрой. Она мне улыбнулась и сказала:

- Ничего особенного, это парик. Так Сева захотел.

Он коротко приказал ей:

- Сними.

Она послушно сняла парик, под ним не было обычных женских волос: голова ее была коротко стрижена, почти наголо, как и у него. Я смутился, и она, заметив это, быстро водрузила парик на голову. Мы сидели как бы в небольшом кабинете-закутке, на нас никто не обращал внимания, все уже были в подпитии, бродили по знакомым, чокались, говорили друг другу комплименты, приглашали на очередные тусовки, ожидали духовную музыку и знаменитый монастырский мужской хор.