- Невероятно! - сказал я.- Как кто-то говорил, полностью переменил облик. А почему он не здоровается?
- Он и со мной-то мало говорит,- вздохнула она.- Если б мог без меня обойтись, думаю, выгнал бы меня.
Фишер посмотрел на нас сквозь темные очки, что-то пробормотал, скривив губы, но не подошел, а, наоборот, отошел на несколько шагов и повернулся спиной. Мы сели с Викой на два стоявших по соседству кресла, держа в руках чашки с чаем. Она как-то очень откровенно и доверчиво сказала:
- Вы же с ним из одного двора, он и ваши статьи всегда читал и благодарен вам до сих пор за подпись в его защиту. Он вообще-то на доброе памятливый. Немного у него добра было в жизни.
- Да что произошло? - перебил я ее.
Она даже вздрогнула.
- Вы же помните, он всегда говорил, что нужно начинать с себя. Он и начал. Писал, писал, а потом решил сам стать примером. Я как-то с работы прихожу, а он весь в крови без сознания на кухне. Я к нему побежала и обо что-то запнулась.- Она снова вздрогнула и поежилась.
У меня от предчувствия ужаса ее рассказа как-то странно пусто стало в животе, заныло там всё, а во рту - словно привкус железа.
- Да, запнулась,- повторила она и стала вытирать глаза рукой, но не заплакала.- А под ногой кончик его большого пальца с правой руки. Он себе сам все кончики пальцев обрубил, чтоб с ногтями покончить. Никто его не слушал. Вот он и решил сам доказать. Топором всё сделал. Топор-то я потом заметила. И ведь никогда им не пользовались! Особенно Сева. Это про него можно было сказать, что он с двумя левыми руками. Ничего не умел делать. Как сил-то у него хватило левой рукой с обрубленными пальцами удержать топор и на правой все пальцы отсечь. Залечили ему кое-как. Но ничего не может делать. А может, и не хочет. Не бреется, шнурков сам себе не завяжет. И на меня обижен, что я так же не сделала, что вроде я ему и не верная жена.