– А-н-ну-у-с-с.

– Мудак. Я знать такой ругательство. Я тебя не любить.

– А-ан.

– Шит.

Белая дверь палаты отворилась, и в нее с цветами вошел улыбающийся Воскутков. Видеть его хотелось меньше всего. Радость от возвращения к реальности сразу померкла, но ушла и боль. Сергей внятно произнес:

– Что же ты цветы принес, здесь не кладбище. Больным приносят апельсины и колбасу.

– Все шутишь, Сереженька, – Владимир Иванович говорил тоненьким гадливым голоском. Опустив букет на прикроватную тумбочку, он подставил себе табуретку на винте, присел. Белый больничный халат небрежно держался на его плечах. – Я посетил тебя по поручению нашего дружного коллектива. Мы тебе все соболезнуем. И стажеру.

– Я на ноги быстро встану, со мной ничего страшного не стряслось.

– Как посмотреть… У тебя неприятности не только со здоровьем.

– А что? – Сергей насторожился.

– Придешь в редакцию – узнаешь. Калашников очень недоволен тобой. А если он недоволен, это значит, что тобой недовольны владельцы газеты.

Бянко медленно наполнялся яростью. Пришел злорадствовать. Мразь. Еще секунда, и он послал бы Кунни очень и очень далеко и назвал бы открытым текстом так, как он того заслуживал. Но в приоткрытую дверь просунулась голова какого-то лысоватого субъекта лет сорока. Субъект, недовольно сквасив губы, оглядел палату, уперся взглядом в лицо Сергея и спросил:

– Сергей Бянко?

Не дожидаясь ответа, он распахнул дверь и уверенно вошел в палату, выгибая грудь.

– Майор Сатронов. Веду ваше дело. Надеюсь, вы в состоянии дать показания?

Воскутков перепугался – его лицо перекосилось. Правоохранительные органы он не любил и старался держаться подальше от их представителей. Он сразу встал, улыбнулся, и извиняясь, произнес:

– Выздоравливай, Сережа. Я пойду. Работа.