- Их ты, еврейчонок наш, ух ты наш Абрамчик...

- Цыц, Клавка! - кричал папаша, - язык твой шелудивый. - Нук, мне не порть пацана.

Маленький Мишка - добрая душа только себе улыбался и показывал молочные зубы.

В школе - другое дело. Соученики быстро его просветили: то играть вдруг не брали, то драться задирались - кто пожилистей. Слабые, те больше на отдалении зудели: - Жид, жид, по веревочке бежит...

- Давай сдачи, - наказывал отец.

Миша пробовал, но, точно не понимая за что именно, допускал, в конце концов слабину и приходил домой битый.

- От, злющие дети, от, звери...- причитала мама-Шура. - Ну, чего от ребенка хочут?

- Херово быть евреем, - сморкался Миша.

- Да ты ж, мое, Господи, да какой-же ты еврей! Ты русский. А что, если чернявый-то вон и Пушкин в букваре, гляди, чернявый, африкан к тому ж...

- Африканом я сам согласный, Любым негром согласный, даже с удовольствием. Кем хочешь, только не этим... Этим, - фиговистее всего.

- Горюшко ты мое, да русские мы люди, - повторяла мать, - Так ты всем и скажи.

Но никто его не спрашивал, не выяснял - налетали без спросу.

В старших классах Миша сам выучился быть половчее: надумал вперед забегать, народ смешить. Еврейские анекдоты всех лучше шпарил, подражал, гримасничал. Имел несомненный успех и был тем доволен: когда смеются, не бьют. Манер поразительных и анекдотов на любой абсолютно случай знал прорву неслыханную, таким артистом еще нужно родиться.

- Ну, ты Никишкин комик, - говорили, утирая глаза, - Второй Райкин.

Миша смеялся вместе со всеми и тотчас делался таким же, как все. Поэтому, когда приходилось разряжать обстановку, он мигом находился, выскакивал с подходящей хохмой.