— Пойдемте, Мари, — настаивала дуэнья. — Время позднее!

Но Мари не слушала.

— Рено, мой Рено, я так люблю тебя за твою покорность! Ты бы узнал все, ты ведь можешь все, если только захочешь. Но ты согласился на испытание: ты сам захотел, чтобы я до времени оставалась для тебя незнакомкой. Но завтра, завтра здесь же, под тополями, ты узнаешь, почему я дрожу от одной только мысли о том, что должна назвать тебе имя своего отца. Хотя, дорогой мой возлюбленный, ты же знаешь, что меня зовут Мари и что я обожаю тебя. Я бы могла прокричать об этом перед всем Парижем. А когда я вспоминаю, что всего месяц назад я тебя не знала, когда думаю о той таинственной и чудесной силе, о могучей силе, которой невозможно сопротивляться и которая буквально за одну минуту наполнила мое сердце любовью, у меня начинает кружиться голова…

Она, волнуясь, сжала руку того, кого звали или кто называл себя Рено.

— Как это странно, — продолжала она все тем же мечтательным тоном, — как это странно: я просто шла по улице… И вдруг почувствовала волнение, меня охватила дрожь — такая, какую просто невозможно забыть до конца жизни. И — против собственной воли — обернулась. И поняла, что это волнение, эта дрожь, сотрясавшая все мое существо, порождены одним лишь твоим взглядом. Да-да, я сразу же поняла, что ты обладаешь совершенно магической властью надо мной!

— Магической? — Молодой человек, казалось, вздрогнул.

— Я не нахожу иного слова. Ты тогда подошел ко мне и сказал: «Успокойтесь. Я не стану вас удерживать против воли, только потому, что сам этого жажду. Я запретил себе следовать за вами. Через минуту я уже не буду знать, где вы, никогда не узнаю, кто вы. Но если вы полюбили меня, скажите мне это завтра под тополями на Гревской площади». Сказав все это, ты ушел, даже не обернувшись. А я… Придя домой, я плакала, я пыталась молиться, встав на колени… Но сразу же поняла, что не с Богом, а с тобой говорю, думая, что обращаюсь к Богу, с тобой — всего час назад мне совсем не знакомым…