Марины не было довольно долго.

Батышев достал из чемодана плащ и надел. Он смотрел на освещенную вертикаль лестничного пролета над подъездом, в который она вошла, и машинально перебирал в пальцах шнурок ее дорожной сумки. Шнурок был изрядно измочален и в двух местах связан узлом.

Батышев вдруг хмыкнул и недоуменно затряс головой. Где он? Почему все это?

Как самолет, на котором он должен был лететь, выпал из расписания и теперь ожидает свою судьбу, где-то в Челябинске или Омске, так и он сам словно бы выпал из времени, из привычного ритма, из возраста, из должности — выпал и вот сидит, на скамейке в незнакомом дворе, в ненужном ему Хабаровске и ждет, что ему выбросит случай — то ли весьма проблематичный ночлег, то ли экзотическую прогулку по все больше остывающим улицам. Сидит на скамейке, стережет чужую сумку и ждет девушку, о которой не знает почти ничего, но знает почему-то три очень важные вещи: что летом ей надо было надолго уехать из города, что сегодня она рвалась в Москву и что завтра, может быть, сама туда не захочет.

Да, история…

Наконец в окне между этажами возник ее силуэт. Хлопнула дверь парадного.

— Ну? — спросил Батышев. — Со щитом или на щите?

Девушка, на шутливый тон не среагировала.

— Все в порядке, — сказала она, — вот ключ. Переночуем у Оли Рыжаковой.

— А кто она?

— Знакомая, — объяснила Марина. — Хороший человек.

Она уже перекинула через плечо свою сумку.

— Постойте, — сказал Батышев твердо. — Марина, милая, я вам страшно благодарен, но поймите, ради бога, и меня. Вас эта Оля знает. Но я для нее…

Девушка отмахнулась:

— Я сама ее один раз видела — в компании под Новый год.

— Тогда тем более…

— Да нет там никого! Пустая квартира. Оля в отпуск уехала.

— А когда приедет и узнает?