Из этого вытекал простой факт, что он должен быть в гуще боя для того, чтобы ни у кого не было ни малейших сомнений в его решимости. Он послал Килхэмптона на нос наблюдать за шедшими впереди шлюпками, а сам присел на место кормового крючкового рядом с Трегембо и бомбардиром, который с двумя своими подчиненными составлял расчет орудия. Вслед за баркасом Дринкуотера следовали остальные четыре шлюпки его отряда. Хотя они отошли еще и не далеко, но темная ночь скрыла уже все признаки присутствия «Медузы» и других судов.

— Дело может обернуться чертовски плохо для нас, — пробормотал Дринкуотер, опуская подзорную трубу, и тут же пожалел о своем высказывании вслух.

— Вы знаете, где мы находимся, сэр? — голос из темноты принадлежал бомбардиру, лицо которого едва виднелось в темноте. Оно выражало недоумение несведущего человека — как, каким образом они находили путь в этой темноте. Вырвавшийся у этого человека нервный вопрос вызвал смешок у Дринкуотера, но он, вместо того, чтобы подбодрить того, просто приоткрыл на несколько мгновений створки фонаря и осветил компас, лежавший в своем ящичке на рыбинсах баркаса.

— Угу, — вздохнул бомбардир, ничего не поняв.

— Мистер Кью, вы наблюдаете передние шлюпки? — позвал Дринкуотер.

— С трудом, сэр.

Дринкуотер хмыкнул и посмотрел назад, где едва белела следовавшая за ним шлюпка его отряда. Ритмические взмахи весел и негромкое поскрипывание уключин сопровождалось сдержанными хэканиями гребцов. Время от времени вода фосфоресцировала при погружении весел, а вид склонявшихся взад-вперед фигур действовал усыпляющее на тех, кто наблюдал за ними. Размышления Дринкуотера возвращались вновь и вновь к совету на борту «Медузы».

Действительно ли Нельсон косо посмотрел на него, или он сам себе вообразил это? Конечно, их первая встреча в Грейт-Ярмуте была неудачной, но это недоразумение было выяснено. Более того, его поведение в бою при Копенгагене привлекло внимание Нельсона, и тот рекомендовал командующему продвинуть Дринкуотера по службе. Однако неприятное замечание Конна заставило Дринкуотера думать, что его оценка готовности французов к обороне была принята не за профессиональное суждение, а за проявление недостаточной личной храбрости.