Вся эскадра расположилась вокруг них посредине Канала, восточнее отмели Варн, в лиге мористее Булони. Ночь была безлунной и темной. С запада шла небольшая зыбь, а с востока дул легкий бриз, доносивший приятный запах суши — признаки приближавшегося, но еще далекого шторма в Атлантике. Прилив был на подъеме, и приливо-отливное течение направлялось на северо-восток, мимо Булони, причем скорость его у французского берега была значительно больше, чем у противоположного ему английского берега.

Отряд Сомервиля начал движение, соединив свои шлюпки длинными линями для того, чтобы не разбрестись во время перехода. Вслед за ними последовали шлюпки Паркера, Котгрейва и Джоунза. Отряды Конна и Дринкуотера, укомплектованные баркасами с верфей Чатема и Ширнесса, каждый из которых нес по мортире, двинулись следом.

— Держитесь ближе к Сомервилю, капитан Конн. Удачи! — донесся до Дринкуотера голос Нельсона, с его восточно-английским акцентом и характерной пронзительностью.

— Будет сделано, милорд. Спасибо! — ответил Конн. Для отходившего последним отряда Дринкуотера с борта «Медузы» не последовало никаких слов — ни указаний, ни ободрений. Коммандер Натаниэль Дринкуотер принял это безразличие близко к сердцу — как если бы его участие в операции считалось незначительным, а его самого уже забыли.

Сидя на корме большого баркаса, Дринкуотер размышлял над своей неудачей. Умалчивание при докладе факта усиления французской обороны было бы прямым нарушением его долга, а косвенные предположения о его трусости представлялись ему верхом несправедливости. Но внутреннее убеждение в том, что дела пойдут плохо, не придавало избытка энтузиазма, и Дринкуотер пожалел о своей откровенности в разговоре с Конном. Двусмысленное начало разговора заставило Дринкуотера подумать о том, что тот разделяет его опасения… Но сейчас уже ничего нельзя было исправить, следовало только избежать любой возможности подобных обвинений во время атаки.