Телефон разъединили, и Квашнин в раздумье положил трубку. "Никифор злится, - подумал он, - это нормально. За то, что он на шесть лет старше, а вкалывает на стройке, на небольшой должности, а я вот на даче... Чудак!"

Осторожно пробравшись к выключателю, он отшвырнул ногой еще одну шишку, зажег лампу под потолком и увидел, что на диване, моргая на свет, лежит и смотрит на него сын Дмитрий.

- Ты, значит, приехал из города? Что ж ты, к телефону подойти не можешь? Лежит рядом, слушает и ухом не ведет... Свинство... Откуда тут к черту шишки набросаны?

Митя посмотрел на шишки, зевнул и, почесывая у себя за ухом, сказал:

- Наверное, у меня из карманов высыпались.

- Ты их собирал, что ли?

Митя добросовестно припомнил и сказал:

- Наверно, собирал.

- Зачем тебе шишки?

- Черт его знает. Наверно, была какая-то идея. Ты бы лампу погасил. Спать хочется. - И повернулся на другой бок, отворачиваясь от света.

Квашнин повернул выключатель, вышел и постоял немножко на ступеньках террасы, глядя на луну, пропадающую в серых облаках, на черные массы деревьев, и сказал себе: "Мама умерла" - и не ощутил ничего, кроме неприятного чувства, что его побеспокоили, оторвали от нормальной, упорядоченной жизни, внесли в нее какой-то беспорядок, чего он больше всего на свете не любил.

Конечно, мать была очень старая женщина, и так уж положено, что старые люди помирают. Но его смутно беспокоила мысль о том, что ему самому положено было бы испытывать какое-нибудь печальное чувство, и неприятно, что он, по-видимому, ничего такого не испытывает.

- Эх, мама, мама... - сказал он вслух, покачал головой и постарался представить себе мать такой, какой он видел ее в последний раз в жизни года два назад, но ничего не почувствовал. Горела наколотая шишками подошва, громко квакали лягушки, и неприятная сырость заползала за ворот пижамы.