Юное лицо лейтенанта насмешливо поворачивалось то вправо, то влево, будто говорило: «Видали, каков гусь?!»

— Документов нет. — Гурилев развел руками, извинительно улыбнулся.

— Я так и знал, — хмыкнул лейтенант. — Пройдемте в комендатуру.

Узкий темный коридорчик перед закрытой дверью был набит военными, больше — офицерами.

— Разрешите, товарищи, — строго сказал лейтенант, пробивая перед Гурилевым проход.

Уже входя в кабинет коменданта, Гурилев услышал за спиной:

— Шпиона поймали, что ли…

— По виду не скажешь… Одет прилично…

— То-то и оно…

На табурете за квадратным ресторанным столом, перед двумя трофейными телефонами в кожаных футлярах, сидел человек в овчинной безрукавке, закрывавшей погоны. В гильзе от сорокапятимиллиметрового снаряда ярко горел высокий фитиль, пламя с черным венчиком копоти шевелило увеличенные тени, по углам комнаты стоял сумрак.

Лица коменданта Гурилев почти не видел. Низко опустив голову над бумагами, тот сильно, так, что двигалась кожа, тер ладонью лысеющий лоб.

Лейтенант, склонившись, что-то докладывал коменданту, а Гурилев измученно вспоминал, где он мог потерять документы.

— Воронков, — позвал комендант, — принеси табурет. Да соли подсыпь в керосин. Опять забыл? Смотри, оторвет мне голову эта гильза… И узнай, когда будет свет.

И только тут Гурилев заметил солдата, стоявшего у затемненного мешковиной окна. Тот ничего не ответил, вышел, следом за ним — и лейтенант со своим конвоем. Солдат тотчас вернулся с табуретом, поставил перед столом и лениво сказал:

— Соли нет, товарищ капитан. А свет обещали…

— Садитесь, — велел комендант Гурилеву.

Сидя, Гурилев теперь видел худощавое, с прямыми челюстями лицо капитана — изможденное, плохо, с царапинами, выбритое, с тенями под скулами, с глазами, залитыми усталостью. Комендант был немолод, а может, постоянное бессонье, напряжение нелегкой службы старили его, высоко обобрав светлые волосы по краям лба.