— Кто вы? Где документы? — понуро спросил комендант.

Гурилев ответил.

— А чем можете подтвердить, что вам был разрешен въезд в прифронтовую зону? Честным словом, правда? Мне этого мало… Как вы сказали ваша фамилия?

— Гурилев… Антон Борисович…

— Мало мне этого, допустим, товарищ Гурилев. С какой станции прибыли сюда?

— Пересаживался в Алпатьево.

Комендант снял трубку телефона:

— Амур, Амур, дай-ка мне Цветок… Алло!.. Гузенко?.. Здравствуй… Да так… Еще живой, как видишь… Жду литерный. А к ночи еще два… Слушай, твои люди никого не снимали с пятьсот веселого, что с Алпатьево пришел?.. Так… Понятно! Нашли чего-нибудь? Посмотри хорошенько… Нужно. — Комендант бросил взгляд на Гурилева. — Всяко может быть… Жду. — Он положил трубку. — Вам придется погостить у меня, — сказал капитан Гурилеву. — До выяснения.

— Как долго? — упавшим голосом спросил Гурилев, понимая, что уговаривать, доказывать или спорить бесполезно.

— Не знаю, — ответил комендант. — Сейчас мне некогда, литерный встречать надо. Воронков, — позвал он солдата, — проводи в камеру…

«Камерой» оказалось просто помещение бывшей камеры хранения с нешироким входным проемом, запиравшимся складной дверью-решеткой, перед которой стоял часовой. Полки тут переоборудовали под нары. Окон не было. В темноте Гурилев нащупал свободное место, положил вещмешок, лег, накрылся пальто. Из разных углов слышал дыхание и храп спящих, но разглядеть никого и ничего не мог.

Он понимал, что положение его — без денег и документов в прифронтовой полосе — хуже не придумаешь, и чем все это может кончиться, не представлял…

— Тебя за что? — услышал он близкий шепот.

— Документы пропали, — ответил Гурилев в темноту.