Аксаут снова набрал четыре заученные наизусть цифры – вся его фигура при этом выражала последнюю степень безнадежности, – как вдруг услышал, что в мире повернулись какие-то огромные колеса судьбы, автомат сработал, и в трубке раздался капитанский бас, бас занятого человека, которому какой-то черт звонит в половине первого ночи.

Аксаут объяснил басу, что он поэт, из Москвы, что он имеет желание – именно так он и сказал, ужаснувшись своему собственному косноязычию, – что он имеет желание подняться на плато, чтобы потом – впоследствии – если это, конечно, удастся, написать стихи «о людях», и вот с этой просьбой он и обращается к товарищу Борису – отчества он, к сожалению, не знает – Зайчуку, чтобы тот помог ему подняться на плато.

Бас все это выслушал молча. Потом спросил:

– Валенки есть?

Нет, у товарища Аксаута, поэта из Москвы, валенок с собой нет. Но он думает, что не замерзнет, – у него хорошие чешские ботинки на меху.

– Завтра в полвосьмого у комбината, – сказал бас. И повесил трубку.

Аксаут выскочил из будки и скорым шагом пошел в свою коммунальную гостиницу. «Одну ночь как-нибудь перетерплю, – думал он, – а завтра уже буду на плато. Как это мне сказали про этого Зайчука? Начальник плато? Звучит, как «директор перевала». Или «управляющий вершиной». Интересно».

Внизу, в туманной долине, перекликались маневровые паровозы. На форточках висели авоськи, полные мяса, потому что холодильники в этом городе заводить было бессмысленно.

Едва Аксаут завернул за угол, как увидел человека, сидящего верхом на высоком сугробе. Человек был пьян. Он раскачивался из стороны в сторону, но пел в то же самое время тихим голосом веселую песню, бессмысленно выкрикивая:

«Тру-ри-ра, нам пора!»

Аксаут люто ненавидел пьяных. Он сам в свое время «прилично зашибал» и слыл стойким выпивохой. Но его друзья! Господи! После четвертой рюмки они приходили в свиноподобное состояние, все время норовили что-нибудь громко выкрикнуть, дергали за плечи жен своих приятелей, восхваляли себя, проклинали других. Аксаут водил их в кафельные покои, грузил в такси и сдавал молчаливым женам или суровым тещам. Постепенно за ним укрепилась слава человека, с которым пить нельзя, ибо он «спаивает». Все это надоедало Аксауту, было противно и скучно.