Но в этом человеке, что сидел на вершине сугроба, было что-то хорошее. Что – Аксаут так и не понял, но подошел к нему, потому что подумал, что в такой мороз можно просто замерзнуть.

– Ну чего? – спросил человек. – Чего надо?

– Шел бы домой. Замерзнешь, – сказал Аксаут.

Пьяный некоторое время обдумывал это сообщение, потом резко вскинул голову и спросил:

– Ты сюда пришел?

Он упирал на слово «пришел», как будто в этом состояла суть вопроса.

– Ну, пришел, – сказал Аксаут.

– А я приполз, – сказал пьяный.

В тусклом свете ночи Аксаут различал только два цыганских глаза под заиндевелыми бровями. Вдруг за спиной Аксаута снег – скрип, скрип. Девушка подошла – в домашних туфлях, которые получились из обрезанных старых валенок, пальто внакидку.

– Митя, – сказала она мягко, – оставь человека в покое.

– Я ж ведь тебя люблю, – сказал пьяный Митя. – А ты этого не понимаешь. Вот он – понимает. А ты не понимаешь.

– Конечно, – сказала девушка.

Она мягко взяла Митю под руку и повела куда-то.

– Извините, – сказала она Аксауту.

– Ничего, – сказал Аксаут.

Мимо Аксаута шли люди, люди, они нагибали головы, подставляли ветру черную кожу своих ушанок, свои плечи и спины. Циклон отгибал поднятые воротники, свистел среди ракетоподобных колонн управления. Пострашневший за ночь в доменной жаре гостиницы, Аксаут перетоптывался с ноги на ногу, ожидая Зайчука. Думал, что узнает его сразу одной, как говорится, интуицией. Вскоре подошел к нему невысокий молодой человек в меховом комбинезоне, какой выдают на аэродромах. Ушанка завязана под подбородком детским узелком. Очки как у Добролюбова. С кругленькими ободочками тонкими. А под мышкой папка с замогильным словом «Скоросшиватель» и большой сверток.