— Жива ли еще его мать?

— Она умерла у своей дочери в трущобах Нью-Сити. Наши тут не терпят убийц.

— И она не была приговорена к смерти?

— По закону я ее оправдал. Я, понимаешь? Самозащита. Но у наших здесь по древней традиции смерть за смерть. Убийство отца мужа. Тут уж не может быть никакого сострадания. Также и мужа она не захотела возле себя терпеть.

— Ее сын Джо Кинг имеет право быть в резервации?

— Мы ему в нем еще не отказывали. Его отец, старик Кинг, живет здесь, и он взял к себе сына, когда сам вышел из тюрьмы.

Слепой больше не спрашивал. Он поднялся и, не требуя помощи, пошел в пустую комнатку, которая была его рабочим помещением. Там он уже нашел своего помощника и «опекуна» Рунцельмана, морщинистого человека лет шестидесяти. Тот прочитал слепому письмо индеанки, которое тем временем доставила по указанию Ника Шоу секретарша, письмо Элизы Бигхорн. Ей предстояло наказание тюремным заключением за то, что ее восьмилетний сын три дня не посещал школу без уважительной причины. Элиза оправдывалась.

Кто-то сочинил ей письмо. Она жила далеко, школьный автобус не доходил до ее дома. Ни лошади, ни автомобиля у нее не было. У мальчика был очередной припадок эпилепсии. Соседей никаких нет, и Элизе самой надо было присматривать за двумя меньшими детьми. Она не могла оставить своего дома, она не могла совершить такой большой поход только для того, чтобы принести извинения школе. Из-за трех дней!

— Письмо — в больницу, — решил слепой. — Сестры должны позаботиться о женщине и о мальчике-эпилептике, даже если к ним и не ведет автострада.

Он говорил решительно, однако чувствовалась какая-то рассеянность, не присущая ему обычно при решении даже пустяковых вопросов.

После некоторого молчания выяснилось, чем все еще заняты его мысли.

— Рунцельман, почему вы называете Джо Кинга еще и Стоунхорном?

Помощник соблаговолил дать справку: